В душной джакартской ночи, где неон мешается с шепотом баньянов, а азан дрожит в грохоте мотороллеров, шестнадцатилетняя Путри просыпается от стука, что отдается в самых костях. Ее мать, чьи руки иссохли от стирки чужого белья, всегда учила: никогда не бери деньги с дороги — это tumbal, плата духам, которая возвращается сторицей. Но вчера, раздавленная долгами за лечение отца и голодным взглядом дочери, мать подняла смятые купюры у обочины и сунула их в карман. Утром она исчезла. Ни кофе, ни записки — лишь мокрые следы босых ног, уходящие к заброшенному дому на краю деревни. Путри хватает фонарик и зовет двоих друзей: Фаджа, ехидного одноклассника, который смеется над страхами, и Умми, молчаливую девушку с татуировкой лотоса, скрывающей старые шрамы. Они мчатся на старом скутере сквозь пальмовые рощи, где листья шепчут голосами предков, и чувствуют: что-то пошло не так. Деньги — не удача, а приманка, и теперь духи жаждут жертвы.
Чем глубже они забираются — через проклятый лес, где деревья сгибаются, как спины старух, и заброшенную фабрику, где эхо превращается в хихиканье, — тем плотнее становится паутина запретов. Туйул, мелкий воришка с детским лицом и горящими глазами, крадет их мелочь, оставляя взамен костяные монеты; кунтиланак в черном, с волосами, стелющимися по стенам, поет колыбельную, от которой стынет кровь. Путри находит улики: старый Polaroid с матерью, где тени за ее спиной шевелятся, обрывок ткани с обжигающей руной и дневник, в котором мать пишет: «Я думала, один раз не считается, но грех сам нас нашел». Друзья шепчутся: бежать или копать дальше? Но Путри знает — отступление означает потерять мать навсегда. Камера ловит капли пота на висках, треск веток и момент, когда сарказм Фаджа тонет в крике Умми. Это не набор скримеров — это история о семейном долге, о том, как нищета толкает на запретное, и о юности, готовой бросить вызов духам, рискуя всем.
